Читать онлайн Душа имеет форму уха бесплатно
- Все книги автора: Антон Понизовский
Серия «Классное чтение»
Текст печатается с сохранением авторской орфографии и пунктуации.
© Понизовский А.В.
© Бондаренко А.Л., художественное оформление.
© ООО “Издательство АСТ”.
В тексте упоминается СМИ “Медуза”, внесенное Минюстом РФ в список иностранных агентов.
Первая часть
1
Теперь Наде иногда кажется, что окружающее “шумит”, рассыпается на отдельные пиксели. Фразы делятся на слова, слова дробятся на слоги: Бе, Ри, Бу…
Нужно остановиться и пару секунд переждать.
Наде жаль, что с каждым днём это напоминание реже и реже. Надя подозревает, что очень скоро мир снова застынет в своей немой незыблемой форме, покроется коркой… и ей заранее грустно.
– Бери бумажку и ручку. Неважно, фломастер.
Надя встаёт у Ируна за спиной. Когда та пробует обернуться, Надя слегка придерживает её голову за виски. Ладони у Нади тёплые, а подушечки пальцев – прохладные.
Ирун – подруга с четвёртого класса. В институт они поступали вместе. Родили одна за другой. И живут до сих пор по соседству, на улице Удальцова. Сейчас им под тридцать, но обе чувствуют себя гораздо моложе. Наде – той вообще можно дать двадцать два – двадцать три. Только в последние дни она осунулась от волнений и недосыпа.
Когда Ирун и Надя вдвоём, иногда им не верится, что в соседней комнате взрослые дети – Надиной Анечке девять, Иркин Глеб на год старше. Смешно.
– Нарисуй меня… Нет, не подглядывай! в этом эксперимент…
Ирун пытается сопротивляться:
– Дурь полная…
– А ты условно. На память. Можно словами описывать – и набросок. Смелее. Какая форма лица у меня?
– Нормальная. Ничего не висит…
– Ну квадратное лицо, какое, круглое? Вспоминай. Треугольное?
– Нет, какое квадратное… Ох же ж ты… В детстве кругленькое было, да. Теперь… скорее овальное?..
– Вот отлично, рисуй. Напиши рядом: “О-вал”… Так. Глаза?
– Бесхитростные! Приходи кто хочешь, бери что хочешь…
– А форма, цвет?
– Серые… Серо-зеленоватые. Кругло… Не совсем, нет. Кругловатенькие…
– Умница-молодец. Так и пиши. И рисуй.
Кругловатенькие, это правда, увы. И ресницы короткие. Чтобы в детском саду играть новогоднего зайчика, маленькой Наде не требовался костюм. С годами эта комичная лупоглазость уменьшилась – но не исчезла. Надя всегда кажется чуть удивлённой, как будто говорит: “О!” Или: “Ой”. А уж когда она действительно удивляется или пугается, то всем смешно.
Надя с возрастом научилась использовать это свойство собственной внешности: иногда очень удобно быть беззащитной, забавной… Но в юности каждый взгляд в зеркало её бесил – или повергал во мрак.
Одно время, лет десять назад, она немножко играла на ханге. Это выпуклая штуковина из тонкой стали: круг, симметричные лунки, точь-в-точь летающая тарелка. На ней (на нём) играют медитативную музыку. Самозабвение – в частности, девичье – может выглядеть очень волнующе; Надино – даже когда она закрывала глаза – смотрелось комично. Вместо того, чтобы прокачивать чакры, слушатели перемигивались и хихикали. Надя бросила ханг.
Она искренне не считала себя особенной: ни красивой, ни очень умной или какой-то глубокой. Но не покидало Надю тихое ощущение, что в осязаемом мире чего-то недостаёт.
В детстве воображала, что обернёшься резко – а сзади ничего нет. Или все вокруг превратились в гусениц-многоножек. Или в геометрические фигуры. В шары?.. Что родители ненастоящие…
Опять же: с возрастом притупилось, но не прошло. Кругом (так получилось, что Надя работала в МФЦ) люди всё время думали и говорили про ерунду, невозможно было поверить, что они это всерьёз: казалось, что притворяются, а на самом деле…
А вот что на самом деле, Надя не знала. Было, пожалуй, одно воспоминание – тоже из юности, незадолго до хангов…
До девятнадцати лет Надя была прилежной домашней девочкой. Ни разу не ночевала вне дома без маминого разрешения. Но в середине второго курса, зимой, вырвалась (со скандалом) на дачу к одной знакомой из института.
На даче как таковой ничего криминального не случилось – но Надя там познакомилась с будущим отцом Ани, Хотько. То есть мама в итоге всё-таки оказалась права…
Пили водку (Надя – совсем чуть-чуть), хозяйка дачи уединилась в комнате с молодым человеком, а дача была небольшая и стены тонкие.
Надя и два других гостя, Хотько и ещё один, полузабытый, пошли гулять в холод и темноту. Бродили-бродили и обнаружили совершенно замёрзший пруд.
Юные идиоты вышли на лёд и дошли до середины пруда. Лёд выглядел прочным, но иногда попадались тёмные лунки, почти как в будущих хангах. Если встать недалеко от лунки и покачаться, то из-подо льда выплёскивалась вода, небольшой чёрный купол…
Никто, как ни странно, не провалился, все выжили. Родилась Анька.
С той поездки на дачу прошло десять лет.
Но в некоем смысле Надя так и продолжала блуждать по ледяному пруду, чувствуя, что внизу – во всяком случае, рядом – есть что-то другое: быть может, опасное, но другое…
Ирун тем временем нарисовала кружочки с палочками-ресничками и подписала: “кругленькие”.
Кое-как изобразила рот (“бантичком”), нос (“трамплинчиком”).
– Теперь главное! – говорит Надя торжественно. – Уши.
– Что уши?
– Какие у меня уши?
– Хрен знает… Уши.
– Тогда ответь мне: у Глебки уши какие?
– Мягкие… Были в детстве. Тёпленькие.
– А по форме?
Здесь нужно отметить, что обе, Ирун и Надя, – так называемые матери-одиночки. Надя родила в двадцать, Ирун на год раньше, и для обеих ребёнок – центр мира. Разница только в том, что Надя с Анькой подружки, а Ирун всё время пытается своего Глеба строить – и в то же время как будто немного боится.
– Да что пристала!.. – Ирун сама удивляется, что чего-то не знает про Глеба, и ей слегка неприятно.
– Сиди на месте. Вот я тебе говорю: За, Кол, До, Ва, Но.
Надя делает перед глазами ладонью туда-сюда.
– Что?
– Уши, уши. Мы видим их – но картинка не сохраняется.
Ирун смотрит на Надю с недоумением. Обычно Надя лишнего не говорит. Первую скрипку играет Ирун, Надя слушает и кивает. Что с ней произошло? Щёки розовые – и уши, кстати, тоже. Глаза кругленькие блестят:
– Ну вот тебе не странно самой? ты родного сына уши не помнишь. Ты видишь их каждый день!
– Что я не помню опять?
– Форму, форму. Вот нарисуй – вообще ухо.
– В смысле?
– Любое. Вообще. Человеческое.
– Ох, не знаю… кружочек…
– Так, это завиток.
– Дырочка…
– Слуховой проход. Чаша.
– …всё.
– Ха-ха, всё. Это, наверное, у медведей такие уши. А у людей…
Надя вытаскивает из рюкзачка допотопный лэптоп. Крышка при открывании громко скрипит.
– Отвалится, – предупреждает Ирун.
Включаясь, лэптоп угрожающе взжужживает и ещё полминуты жужжит и трясётся, потом стихает.
Надя листает уши. По большей части рисунки, но попадаются и фотографии, и гравюры – старинные, чёрно-белые, с надписями на латыни, – и схемы, где уши истыканы тонкими стрелочками, как иголками. Изображений сотни.
– Хрена себе. Это откуда такое?
– Из интернета, откуда же… Анечку уложу – и полночи…
Сколько Ирун помнит Надю, та в девять вечера начинает зевать. Какие ещё “полночи”? Очевидно, что Надя без памяти влюблена – и это как раз хорошо, давно пора (хотя могла бы, зараза, подробнее поделиться с лучшей подругой), – но при чём тут картинки из интернета? Бред. Ирун смотрит на Надю уже не с удивлением, а с испугом. Надя не замечает. Тасует картинки, не может остановиться: каждая хороша, и каждая не совершенна…
Кликает антикварную чёрно-белую схему: пунктирная гравировка, точки напоминают ей пиксели. Наде хочется прикоснуться к экрану – как в санатории “Соловей”, проскользить по узкому жёлобу, по ладьевидной ямке, scapha…
Каждый из этих, казалось бы, равнодушных латинских терминов вызывает у Нади сильные чувства. Scapha – радость и облегчение. Сrura antihelicis – наоборот, тревогу, особенно crura antihelicis inferior, у Нади прямо-таки сжимается в животе…
Ей приходится сделать усилие над собой, чтобы вернуться на Иркину кухню.
– Ну смотри, – со вздохом говорит Надя. – Это ты первое нарисовала. Самый краешек называется завиток. А внутри как бы такой пригорочек выпирает – противозавиток. Между ними канавка. Называется ладьевидная ямка. Или просто ладья, scapha… Ну, дольку ты знаешь…
– Что?
– Долька, мочка. У Глеба она, между прочим, горизонтальная. Высокий противозавиток – и сама concha, раковина, очень узкая, как замочная скважина…
– Ну и что это значит?
– Очень сильный характер. По “Люйши чуньцу”, такое ухо было у одного великого полководца…
– Чунь… чё?
– “Люйши чуньцу”. Это китайский трактат. Там про физиогномику…
– Ты читала китайский трактат?!
– Только эту главу. Просто мне интересно… Чего ты так напряглась?
Надя уже понимает, что на первый раз информации более чем достаточно, надо притормозить… но всё-таки не удерживается и выкладывает главный козырь, схему Ножье. Изображение перевёрнутого эмбриона, который точно вписывается в рамку уха. Голова – мочка. Скорченная рука уложена в ладьевидную ямку. Нога – в треугольную вмятину между ножками противозавитка. Сама ушная раковина – это грудь и живот: грудь внизу, живот наверху. Собственно слуховое отверстие – пуповина…
Когда Надя доходит до пуповины, у неё бьётся сердце и дрожит голос.
Ирун говорит очень плавно, не глядя в глаза, как будто имеет дело с душевнобольной:
– Очень информативно. Только… к чему это всё?
– А ты помнишь, как мы с Хотько гуляли по льду? Я рассказывала. В день знакомства… Точнее, в ночь, темно было…
Здесь Надя чувствует, что ей не под силу выразить связь между своими тонкими ощущениями и схемой Поля Ножье. Нужно взять что-то попроще.
– Нет, лучше другое. Вот ты сама говоришь, что все рыхлые, тухлые?
– У тебя мысли скачут как блохи. Да, тухленькие. Я вообще-то про мужиков говорила…
– Вот! Раньше – вроде “ковид”, “ковид”… Но ковид прошёл – а все еле ползают. Я же вижу. Не только мужики. Тётки. И даже дети стали какие-то вялые…
Ах как трудно. Вот на работе бюрократические формулировки так и соскальзывают с языка. А сейчас – надо выразить самое главное, самое судьбоносное, привезённое из санатория “Соловей”…
Надя не хочет себе признаться в том, что ей ужасно не хочется знакомить Ируна с Митей – даже заочно. Даже имя его не хочется называть. Ирун может помнить Митю по институту. Да помнит, скорее всего…
Ирун-то как раз – красотка, гораздо ярче, чем Надя.
И Митя очень красивый.
А она нет. Глаза кругленькие. Нос трамплинчиком… Надя внутренне мечется.
Но всё равно ведь когда-то придётся взять быка за рога. Так почему не сейчас? Надя делает вдох…
А мы нажимаем на паузу.
Сейчас она всё равно ничего не расскажет. Через секунду – если уж совсем точно, то через две с половиной секунды после того, как Надя сделала вдох, – блямкнет её телефон, старенький хуавей, который лежит рядом с сахарницей на скатёрке.
Надя схватит его как спасение, уже зная, что эсэмэска – от Мити…
Когда наконец оторвётся от телефона, взгляд будет нездешне-сияющим.
Ирун скажет:
“Ох, теряю подругу…”
Или просто:
“Беги, беги”.
Надя её расцелует, выскочит в комнату, крепко обнимет Анечку, потреплет Глебку, в прихожей опять поцелуется с Ируном, сил не будет ждать лифта, сбежит по лестнице – и из подъезда вскачь понесётся к метро…
Да. Но всё это – в гипотетическом будущем.
А мы с вами сейчас находимся в том мгновении, когда Надя не знает, с чего начать свой рассказ.
Всё путается, мельтешит: коридор санатория “Соловей”, козий мостик, сброшенные ботинки; как выгоняли с собрания; чёрные вертикальные ноздри; палочка, напоминавшая градусник, почиркивание по экрану со звёздным небом, боль в плече, в локте; Медуза Горгона с синими волосами; бедный лохматый Бах… Какофония перед началом концерта, каждый в свою дуду…
Но правда, с чего начать?
Если слишком издалека – будет нудно.
А если вклиниться в середину истории, Ирун запутается вконец, Наде придётся всё время скакать то туда, то сюда, объяснять… Кстати, Митя обычно делает именно так: пытается сказать сразу про всё, получается каша.
Наверное, всё-таки нужен разгон… но какой-нибудь небольшой. Например, можно начать с утра минувшей пятницы, последней пятницы сентября.
Прогноз погоды наврал: было и не тепло, и не солнечно, – но, видимо, все решили в последние выходные выбраться на свои дачи, и уже днём, с двух часов, внешняя сторона МКАДа встала в глухую пробку.
2
Кабы Надя была умелой рассказчицей, повеселила бы Ируна, описав (или даже изобразив) бурчание в животе: Бру, Бро, Впро…
В прошлую пятницу Надя проснулась ни свет ни заря, забросила Анечку к маме, сбежала от маминых деликатных вопросов и творога, попыталась успеть навести красоту – в общем, с утра было не до еды.
Теперь они ехали в тесной машине (точнее, стояли, дрыгались и вставали опять), а Надин живот выдавал пространные монологи.
Надя старалась напрягать пресс и украдкой сдавливать рёбра локтями. Хорошенькое начало для романтического путешествия…
Митя вроде бы не замечал. Он был занят: охал и чертыхался, вдавливая в пол педаль, когда наперерез внезапно сворачивала очередная громада – вот, например, тягач, вернее, только кабина огромного тягача, похожая на отрубленную великанскую голову. (Наде казалось, что эта кабина вот-вот перевесит и кувырнётся вперёд.) Одно колесо этого тягача было больше, чем весь Митин автомобильчик.
– Когда ты маленький… – пробормотал Митя.
За полтора месяца Надя выучила: если Митя не договаривает предложения, значит, подавлен, расстроен и не уверен в себе. Ни в коем случае не влезать с переспросами: Митя надуется и замолкнет. Надо догадываться самой – или просто терпеть неизвестность. И вообще вести себя незаметнее.
– Когда ты маленький, все тебя норовят…
Задавить. Потеснить, – закончила про себя Надя. Или как это называют водители… срезать?
Поблизости (непонятно, где именно) бухала музыка, и, хотя окна были закрыты, Надя чувствовала, как под ней вздрагивает сиденье. Митя отодвигал это сиденье на максимум, так что оно почти упиралось спинкой в задние кресла – и всё равно полностью вытянуть ноги не получалось. Хотя рост у Нади был вовсе не баскетбольный.
Она не разбиралась в породах машин (в отличие, кстати, от Ируна с её хорошеньким синеньким “мини-купером”). Собственно говоря, Надя редко ездила в автомобиле. Сама не умела водить, тратиться на такси обычно не было смысла (от подъезда пять минут до метро; рысью – три). А уж если оказывалась в машине, то полагалась на волю водителя, ей в голову не приходило задумываться про какой-нибудь двигатель или что там внутри.
Но Митина крохотная машинка так дребезжала, брюзжала и даже иногда выла, что Надя не могла отделаться от ощущения, что горячий, готовый, быть может, взорваться мотор – у неё под ногами, а от окружающих страшных цистерн, грузовиков и автобусов её отделяет тоненькая пластмасса.
Ещё тревожнее было за Митю. Его ранили встречи с материальным миром. Согласиться на эту поездку уже было для него подвигом. Наде очень хотелось его поддержать.
– Так вот же! – Ура, она первой увидела в навигаторе метку: “минус 44 минуты”. – Направо быстрее!
– Эт-то плат-тная, – процедил Митя сквозь зубы.
Надя постаралась слиться с обивкой сиденья, как хамелеон.
Но ведь когда-нибудь мы доедем, какая разница, на 44 минуты раньше, на 44 минуты позже, что такое 44 минуты? – сказала она себе самой тем же тоном, которым могла уговаривать Аньку. И то не теперешнюю девятилетнюю Аньку, а совсем маленькую. Вспомнив дочь, Надя почувствовала тепло – а ещё непривычную лёгкость и беззаконность: одна на целых три дня, очень странно. Почти никогда так надолго не расставались. (“Езжай, ма́мо, езжай”, – напутствовала её Анька суровым басом. Ещё чуть-чуть – и перекрестила бы на дорожку.)
Три дня и три ночи…
Или ночи две? Они с Митей не обсудили, когда вернутся: вечером послезавтра или в понедельник с утра… Но в любом случае – времени море.
Наде казалось, будто они едут в летний солнечный лес, как на фотографии, украшавшей рекламный проспект:
“Территория санатория «Соловей», окруженная уникальным лесным массивом, прекрасна в любое время года и наполнена великолепием живописных природных композиций. Для гостей санатория созданы все условия для здорового образа жизни, заложена атмосфера покоя и тишины. Пейзажный парк плавно перетекает в древний сосновый бор, где слышно пение птиц, шелест листьев и всплески воды озера, находящего также на территории санатория. Чистый, озонированный, богатый фитонцидами и ароматическими смолами воздух является основным природным лечебным фактором.
Санаторий «Соловей» – идеальное место для незабываемого семейного и корпоративного отдыха, отзывы о котором пестрят рассказами…”
Но пока что – не лето, а пробка, и время от времени дождь: капли на ветровом стекле напоминают созвездия. Дворники с неприятным скрипом стирают их с запотевших небес.
Между тем шум в машине гармонизируется и делается похож на монотонную музыку, которую заунывно тянут то ли валторны, то ли виолончели… Надя пригрелась и задремала.
Но, слава Богу, кончается всё – даже пробка на МКАДе. Всё кругом встрепенулось, поехало – и они тоже. Стало легче дышать.
Надя даже позволила себе стащить красивые лакированные ботиночки: очень жали. Сама виновата, нарушила правило: не надевать в путешествие новую обувь. Ботиночки ей всучила подруга вместе со свитером – полупрозрачным, зеленоватым, как раз под Надины глазки.
Митя мало-помалу разговорился.
– “Один щелчок спасает жизнь”! – прочитал с выражением. – Вон, на рекламном… Они имеют в виду пристяжные ремни.
Надя вежливо похихикала.
– Вялки! – Это было название населённого пункта. – Все вялые. Поэтому местных жителей называют вялки. И квёлки…
Во внешней реальности Митя воспринимал в первую очередь то, что уже было кем-то разжёвано и переварено – искусственные изображения, надписи:
– МУК КДЦ “Вялковский”! Маленький МУК?
Надю буквы не трогали: жизнь была интереснее.
Надя видела, как по деревенской обочине вдоль канавы едет на велосипеде дядька в пиджаке, рулит одной рукой, а под мышкой держит здоровый арбуз. И сам этот дядька, и даже канава выглядят не по-московски.
Видела, как в лужах бегут отражения деревьев, как вместо домов начинаются перелески, худые сосенки, словно кухонные ёршики. Потом сосны густеют, мелькают – похоже на перебирание струн.
А вот на фоне тёмно-оранжевых, иногда почти фиолетовых сосен – берёзки, как будто редкие седые волосы в Митиной шевелюре.
– Соло-вей, – смакуя каждую букву, говорит Митя, – соло уэй, одинокий путь.
До Нади доходит не сразу, ну и неважно: Митя оттаял, она этому рада.
Впереди какое-то время, подпрыгивая и гремя, несётся эвакуатор – большой, грязный, страшный, зелёный и ржавый; в кузове развеваются и бряцают какие-то цепи; на бампере еле угадывается полустёртая “За побе…”.
Надя почувствовала облегчение, когда этот эвакуатор свернул. Она пропустила начало Митиного рассказа – не отследила, откуда взялась тема Дельвига.
Может, сама по себе всплыла, ниоткуда. Такое случалось: Митя мог начать путано, ни с того ни с сего – и так же внезапно на полуслове увязнуть.
И пусть. Наде нравилось, что он говорит не о том, о чём все, – о красивом. Об отвлечённом. И главное, очень нравилось, как звучит Митин голос:
– Ронан, Тонан, Тоно… Барон Антон Антонович Дельвиг, друг Пушкина, был баснословно ленивым. Его папаша служил комендантом Кремля и пристраивал сына – то в министерство финансов, то, если мне память не изменяет, в канцелярию “горных и соляных дел”… Но Дельвиг не делал там ни-че-го: ни горных дел, ни соляных, ни финансовых, поэтому его терпели-терпели, а потом гнали в три шеи. Наконец…
Надя вспомнила, что у них в МФЦ был один такой дельвиг, Андрюша, и тоже все смотрели сквозь пальцы, покуда он не заснул прямо в окошке. Сладко так засопел… Улыбнулась.
– Что? – спросил Митя, не поворачивая головы от руля.
Вот, пожалуй, что её в нём восхищало: удивительное для мужчины чутьё – с полувздоха и полувзгляда, – которое, правда, могло сменяться обычной мужской толстокожестью…
– Нет, ничего. “В три шеи – и наконец…”?
– Наконец трудоустроили в императорскую библиотеку. С одной-единственной функцией: писать карточки. Название книги, год. Не тут-то было. Дельвиг брал с полки книгу – какая была ему в тот момент интересна – и день читал, два читал… В общем, попёрли Дельвига из императорской библиотеки. Приехал он в деревню к Пушкину… “Все наши барышни без ума от барона, а он лежит как колода и никого знать не хочет”. “Ко-ло-да”, – вкусно повторил Митя. – Отчего тогда, как ты думаешь, “барышни без ума”?
– М-м… ну… барон?
– Там все были бароны. Графы. Без ума – потому что оправдывал ожидания. Люди, – назидательно сказал Митя, – безумно любят, когда другой человек точно вписывается в ролевую модель. Когда можно повесить ярлык. Чем короче, тем лучше. Например: барон Дельвиг – “лентяй”. И уж если лентяй – так будь любезен, ленись всегда, ленись везде, на двести двадцать процентов. Все будут – без ума…
Надя подумала, что неспроста Митя выбрал именно эту “модель”. И примеряет её с подозрительным энтузиазмом.
– Пушкин любил его больше всех. “Никто на свете не был мне ближе Дельвига”… И как поэта ценил. Хотя Дельвиг писал очень мало. И коротко. “Мы не смерти боимся, а с телом расстаться нам жалко. Так с неохотой мы старый меняем халат…”
3
Навстречу промчался джип и сразу за ним – грузовик, маленькую машинку дважды качнуло ветром. Хотя встречные пронеслись по другой стороне дороги, Наде почудилось, что их чуть было не снесли. Она почувствовала уважение к Мите за то, что среди опасностей он крепко держит руль.
– Называется “Смерть”, – грудным голосом произнёс Митя. И повторил: – “Мы не смерти боимся, а с телом расстаться нам жалко. Так с неохотой мы старый меняем халат…”
У Мити был специальный цитатный голос. Этот регистр Наде нравился. Отдалённо напоминал ей звучание ханга. В древние времена, когда Надя играла, выбивала пальцами и запястьями гулкие звуки из выпуклостей и лунок, ханг иногда казался ей грудной клеткой…
– Всё? – после паузы спросила Надя.
– А что тут добавишь… Умер, кстати, в тридцать два года. Его вызвал начальник Третьего отделения, тогдашнего КГБ, ФСБ, граф Александр Христофорович Бенкендорф – и невежливо с ним обошёлся. С Дельвигом. Накричал на него. Тот вернулся домой, лёг и умер. Нежная впечатлительная натура…
А вот это, пожалуй, Надю сильнее всего царапало – оживление, чуть ли не вдохновение, с которым Митя упоминал о смерти.
– Тридцать два всего… Как мой отец.
Вот-вот. Особенно ранняя смерть или смерть неожиданная. “Человек смертен, но это ещё полбеды. Фокус в том, что он смертен внезапно!” – цитировал Митя, и его бархатные глаза становились влажными от удовольствия.
Наде, наоборот, эта тема была неприятна. Она вспоминала папу.
Вспоминала – хотя технически он был жив до сих пор.
Вообще-то Виталий Сергеевич был Надин отчим, но всегда, сколько Надя себя помнила, они жили вместе – и, в конце концов, никакого другого папы она не знала…
Отношения у них складывались непросто, но, надо отдать Виталию Сергеевичу должное, Надю он сразу же удочерил, отчество у неё было Витальевна.
Так вот, полтора года тому назад папу разбил инсульт. Сначала вся правая половина была парализована полностью. Потом понемногу восстановилась – но, по стойкому Надиному ощущению, Виталий Сергеевич и внутри похолодел, омертвел – и не наполовину, а весь. Лежал лицом к стенке и ничего не хотел.
Слово “смерть” было для Нади тяжёлым, холодным, как правая рука папы, когда его привезли из больницы. Кожа на этой руке была синеватой и жёсткой. Её невозможно было согреть, размять…
Митя отца не помнил: тот умер совсем молодым от сердечного приступа. Надя слышала, что когда у людей похожие судьбы, они, даже не зная об этом, чувствуют некое притяжение. Это могло быть ещё одним доказательством Митиной предназначенности, неслучайности именно для неё…
Поворот на лесную дорогу, пустую, в трещинах и заплатках. Здесь, наверное, был ураган – по обочинам валялись поломанные стволы и ветки. Одно дерево пришлось объехать: приподнятое на сучьях, оно было похоже на исполинскую многоножку, которая выползла на дорогу, наперерез.
Почти вровень с обочинами блестели болотца.
– Сигнал пропадает…
Надя вспомнила, что в утренней суете не позвонила в банк. Её карточку заблокировали вчера. Ни с того ни с сего. Но эта мысль промелькнула по краю, не слишком тревожно: “Доедем – и позвоню”.
Не попадалось ни одной встречной машины. Надя решилась забраться в кресло с ногами (в конце концов, ноги мытые, колготки сравнительно новые). Даже подумала было, не положить ли эти чистые ноги вперёд, на панель, не упереться ли пятками в лобовое стекло, по-курортному эдак, секси… но отказалась от этой идеи: вытянуть ноги места бы не хватило, а если задрать коленки и скорчиться в три погибели, вместо секси вышло бы чёрт-те что…
– Уже скоро, – вдруг проговорил Митя, ответив на её мысли. Наде будто поднесли к лицу тёплую лампу.
И действительно, замаячили слева: кирпичная водонапорная башня, пара пятиэтажек и магазин (Митя прочитал вывеску “Посёлок санатория «Соловей»”), – потом опять сосны, сетчатый и железный забор, ворота, а за воротами будка и снова лес, по виду довольно густой.
На левой створке ворот – вырезанные из жести буквы “ООО ЛПУ САН” и внизу “СОЛ”.
На правой створке – “АТОРИЙ”, “ОВЕЙ”.
– Соул овей. Душу мою овей, – сострил Митя в своей обычной манере.
Из будки не спеша вышел охранник.
– Мы отдыхающие, по путёвке, – юмористически крикнул Митя в окно. – Куда нам?..
Охранник наполовину раздвинул ворота и что-то буркнул.
– Как он сказал? По асвальту? – переспросил Митя вполголоса.
– Мне тоже так показалось.
За те минуты, которые они ехали по асвальту, Надя с Митей успели увидеть: отдельно стоящий барак, двухэтажный, с балконами, на которых висели хмурые одеяла и чёрное невразумительное тряпьё; статую Ленина (“Бат-тюшки, ты гляди-ка, не гипсовый, мраморный!”); клумбы в автомобильных шинах; стелу “Сотрудникам санатория, погибшим в Великой Отечественной войне 1941–1945”.
– Если погибли сотрудники – значит, уже функционировал санаторий. Какого он, интересно, года постройки?..
Главный корпус – на главность указывали два флага слева и справа от входа – был трёхэтажный, из старого кирпича.
На уровне второго этажа к нему была приделана застеклённая галерея, какие бывают в больницах. Галерейка держалась на хлипких опорах, натыканных вкривь и вкось. Почему-то Надя сразу же окрестила её “козий мостик”. Тот корпус, куда вела галерейка, был явно другого калибра, пожиже: не трёхэтажный, а двух-, и оштукатуренный, а не кирпичный.
– Оч-чень странное место.
Судя по интонации, это тоже была какая-нибудь цитата.
Надя особых странностей не уловила, но, конечно, живьём “Соловей” производил совсем не то впечатление, что в буклете…
Между усталыми флагами – двери, явно более позднего происхождения, чем сам корпус. Похоже было на вход в поликлинику. Напротив входа стоял высокий автобус.
Весь холл первого этажа был заполнен людьми – вероятно, приехавшими на автобусе. В основном средних лет, более или менее “интеллигентного” вида, у некоторых на груди красовались сине-зелёные карточки-бейджи. Толпа роптала.
– Так давайте мы сами починим вашу программу! – выкрикнул парень с хвостиком, моложе, чем большинство остальных.
– Я что вас, пущу рыться тут?.. – не поднимая глаз, отвечала тётка из застеклённого куба, тоже напоминавшего регистратуру в больнице, или в поликлинике, или “входную группу” в родном МФЦ. Тётка вглядывалась в компьютер и изредка тыкала в клавиши – похоже было, что наугад. У неё за спиной стояла вторая сотрудница, лет двадцати, довольно красивая, чернобровая, с неподвижным лицом. Наде почудилось, что девица из-за стекла внимательно посмотрела на Митю. А может, и не почудилось…
– У вас там секреты военные? – сыронизировал парень.
Старшие начали шикать: мол, тихо-тихо, не надо их раздражать, постоим.
Женщины за стеклом коротко переговорили, и чернобровая очень решительно вышла с кипой каких-то тетрадей. Толпа расступилась, давая девице проход, и Митя с Надей оказались точнёхонько у неё на пути.
– Тоже на конференцию? – неожиданно обратилась к Мите девица.
– Нет…
– По коммерции?
– Что? – хором переспросили Митя и Надя.
– Приехали по коммерции? Или путёвка?
– По путёвке, – ответила Надя. – От МФЦ.
И подумала, что лицо у девицы красивое, но неподвижное. Не ботокс, конечно, но по ощущению – ботокс. Чернобровая, будто в ответ, смерила её взглядом.
– Эс-ка-ка есть? – обратилась она снова к Мите. – Ну, книжки, книжки? Тогда к Анне Фёдоровне, оформляем.
– Что? Какие? Куда?
– За мной проходим, – распорядилась девица.
Коридор тоже напоминал поликлинику или больницу, но деревенскую, где казённость причудливо сочеталась с уютом.
На одной из деревянных дверей было написано “Подводный душ-массаж”, на другой “Ванна «Кедровая бочка»” – и правда, пахло чем-то таким кедровым.
Взбежали по лестнице с древними кафельными площадками в шашечку, девица открыла пухлую дверь с вывеской “Бухгалтерия” – и они оказались в советском кино про какую-нибудь жилконтору. Столы, заваленные бумагами. Электроплитка. Настенные календари…
Нет, кое-что за полвека всё-таки изменилось. Имелись компьютеры. А на стенах, кроме календарей – иконки и патриотические стихи.
– Из МФЦ, по путёвке, – отрапортовала девица суровой даме: видимо, Анне Фёдоровне.
– В третий корпус, – отрезала Анна Фёдоровна. И, продолжая прерванный разговор, обратилась к немолодому дядьке, который, расставив длинные ноги, стоял посреди бухгалтерии. – Ваших тоже всех в первом не размещу.
– Вы же нас всегда вместе селили, – тускло возразил дядька. Голова у него была лысая, продолговатая, плечи узкие, а таз и ноги, наоборот, мощные: он стоял крепко, расставив ноги, отчего был похож на Эйфелеву башню. Лицо какое-то серое. В руках держал паспорта, толстенную пачку. Другая такая же пачка высилась на столе перед Анной Фёдоровной. – Мы же к вам в седьмой раз, и всегда…
– А беженцев я куда дену? Полкорпуса беженцы.
– Нас всего сорок пять человек…
– А у нас вообще санитарные дни! – Анна Фёдоровна изобразила разгневанность. – Я вообще не обязана в пересменок!
– Правильно, – примирительно сказал тусклый, – я понимаю, что санитарные дни, мы так и договорились…
– А понимаете, тогда что? Не морочьте мне голову, всё, я и так… Кто им даёт вообще эти путёвки на санитарные дни?! МФЦ, погуляйте пока, – обратилась она к Наде с Митей. – У меня этих тут пятьдесят человек… Галя, что ты стоишь? Возьми книжки…
– Видал, как на тебя эта девка смотрела? – спросила Надя, когда они вышли на улицу.
– Какая девка?
– Эх ты… красивая, между прочим.
– А ты на бейджики обратила внимание?! “МПМ”! Знаешь, что это?
Надя покрепче взяла его под руку и поглядела заманчиво снизу вверх. Абсолютно до фени ей было, что там у кого-то на бейджиках. Важно было одно: три вечера впереди. И два дня. И три ночи. Или хотя бы две. Всё случится. Всё сбудется.
4
В рекламном буклете упоминался “пейзажный парк”. Надино воображение рисовало геометрические деревья, под ярким солнцем – круглые и пирамидальные тени…
На самом деле – сырой мусорный лес, ближе к корпусу кое-как прореженный и расчищенный, а чем дальше, тем более непролазный. Дорожка вдоль сетчатого забора обросла мхом, Надя шла словно по ткани.
– “Эм” – “ментальное” что-то, – говорил Митя. – “Пэ” – не помню, “проекция”? Вроде проекция… Был грандиозный скандал с Минобороны, ты не читала? Большие статьи, целая серия, на “Медузе”*, везде…
Вот ведь как удивительно, – думала Надя, вполуха слушая Митину болтовню. По сути, мало знакомый ей человек. Она даже не знает, он подрабатывает где-нибудь – или только сдаёт бабушкину квартиру. Всего полтора месяца они вместе… И даже не сказать “вместе”. То вместе, то нет. А вот на ощупь – даже сквозь её плащик и через эту его бекешу – как будто родное, будто полжизни прожили, и ещё много лет впереди, лишь бы не отрываться… И – не умом, а тоже на ощупь – странные, не испытанные раньше чувства: и непонятная жалость к нему и к себе, и что-то тянуло внутри, как тоска, и хотелось сердито встряхнуть его или стукнуть…
Митя что-то сказал, во что Надя не вникла, смысл от неё ускользнул, но внутри отозвалось эхом, причём неприятным.
– Неинтересно? – спросил Митя с некоторой обидой.
– Почему? – встрепенувшись, соврала Надя. – Я слушаю. – И механически повторила последние прозвучавшие перед этим слова: – Операции на душе… – Тут и смысл дошёл до сознания. – Ой-ё-ёй, как это “операции на душе”?!
– Да бред, конечно. Жулики. Как сайентологи, или эта была, “Диагностика кармы”, или воду ещё заряжали… Сейчас… – Он достал телефон и потыкал кнопки. – Не грузится. Я надеюсь, хотя бы внутри у них вайфай есть?.. В общем, насколько помню, эти жулики, “МПМ”, якобы обнаружили, что душа… Они называют другими словами, вот это “ментальное” что-то, “проекция”, кажется – но по сути, конечно, душа – испускает какие-то волны в определённом диапазоне, сколько-то герц, мегагерц – физически! И они якобы научились их вычислять. Там вся фишка именно в вычислениях. Как с биткоинами. Тоже масса компьютерной памяти, чтобы сделать анализ всех этих колебаний, построить картинки – условные картинки, схемы – и потом у них какие-то специальные волшебные палочки – нет, серьёзно! – типа стилосов специальных, они этими палочками по экрану водят, и что-то якобы происходит. Вплоть до того, что рак лечат… Ну бред?
Надя сморщила нос и головой помотала, изобразив недоверие. Она ничего толком не поняла, кроме того, что Митя относится к жуликам саркастически – и продемонстрировала солидарность.
– Конечно! – Митя обрадовался её поддержке, что и требовалось. – Но не просто бред, а высокотехнологичный. Энергоёмкий. Там, тоже как с биткоинами, нужна масса электроэнергии. Энергетические вампиры.
– А на вид такие приличные…
– Так жулики и должны выглядеть максимально прилично. Иначе кто им поверит. Но с чего весь скандал? Они как-то пролезли в госпиталь Минобороны. Там уже лекарств нет, ничего нет – что не под санкциями, всё попёрли. Бюджет, естественно, засекречен, но добрые люди взломали внутреннюю переписку – и обнаружили строчку в бюджете: вместо нормальных лекарств, обезболивающих и так далее, “МПМ”. То есть практически на шаманов. В бубен бить…
– На вампиров.
– Ну да!
– А мы от них спрячемся, – многообещающе шепнула Надя.
– Не знаю… я бы, наоборот, пролез послушать, как они там общаются между собой. Раз уж так повезло, попали… на бал вампиров…
Надя рада была, что он в приподнятом настроении (Митя нередко бывал, как он сам недавно сказал, “вялкой”, печальным и сонным, и тогда Надя чувствовала себя беспомощной).
Чуть-чуть было досадно, что Митя даже не попытался за них заступиться перед повелительницей бухгалтерии. Можно было бы возразить, например, что вампиров целая делегация, а мы вдвоём – оформите нас без очереди, отдельно? А он сразу сдался… Значит, может лапки поднять и в какой-то другой ситуации, более важной…
С другой стороны – не всё сразу. Ну да, не от мира сего. Зато на девок не обращает внимания. На чернобровых… Ишь как, прямо с ходу нацелилась…
Только здесь Надя вспомнила, что полтора месяца тому назад их с Митей роман начался в ситуации – даже не то что похожей, а идентичной, точь-в-точь. Разница заключалась лишь в том, что девица увидела Митю впервые, а Надя – после долгого перерыва.
Надя тоже стояла за стойкой в своём МФЦ. По статусу, квалификации, выслуге лет она могла отказаться от этой повинности. Однако время от времени, чтобы не закисать, вставала за эту первую стойку, в которую упирались входящие: на внутреннем языке называлось “входная группа” – или просто “стакан”. На людей посмотреть, как говорится, себя показать.
К вопросу о любви с первого взгляда.
Надя точно запомнила дату и даже время – 13 августа, 19:40, за двадцать минут до закрытия: Митя вошёл со своей странной тросточкой – и застыл.
Позже, в зависимости от Надиного настроения, эта его манера то умиляла её, то ужасно бесила: не доесть последний кусок, не договорить фразу, залипнуть на полуслове, на полушаге – и ни туда ни сюда. Прочие опоздавшие жители-заявители шмыгали мимо, а он стоял себе и созерцал – не её и не что-то конкретное, а вообще.
Этот кадр сохранился в Надиной памяти так: всё вокруг размыто в движении, а Митя в центре – один-единственный чёткий, во всех деталях.
Прежде всего – глазищи. Ресницы, длиннющие и густейшие, как у маленького ребёнка. Из-за этих ресниц Митины глазки тоже казались детскими, беззащитными… Что может быть опасней?
Ну и всё остальное – свободно, ярко: рубаха какая-то размахайка; шевелюра упруго-курчавая, как ореол, а на тёмно-каштановом фоне – несколько седых проблесков…
– Господин… если не ошибаюсь, Царевич? – сказала Надя со своего места в “стакане”.
Он вздрогнул, даже рот приоткрыл и уставился, не узнавая.
В этот момент Надя чуть усомнилась в выбранной тактике. Сейчас она была пусть незначительным, но представителем власти, а когда власть тебя окликает по имени, это мало кого вдохновляет и расслабляет. Однако идти на попятную было поздно.
– Дмитрий… – Надя сделала вид, что пытается вспомнить отчество, которого никогда и не знала. – Дмитрий…
– Алексан-нч, – промямлил Митя и почему-то протянул паспорт (без обложки, с замявшимися уголками страниц). Кольца на правой руке не имелось.
Наде вовсе не следовало проверять паспорта заявителей, её задача была: прояснить ситуацию и распечатать талончик – но раз уж вся информация оказалась буквально у Нади в руках, грех было не воспользоваться.
Александрович, правда.
Родился в Москве.
Старше неё на шесть лет… даже почти на семь (вскользь успела подумать: хорошая разница).
Прописка? Какая-то Селигерская, это, кажется, север. Не их район точно. Тогда понятно, почему за восемь лет, сколько Надя работает, ни разу не пересекались.
Женат всё-таки, эх… Но кольца-то ведь нет?
На всё про всё Наде потребовалось секунд семь-восемь, не больше. Листая паспорт, она прямо-таки лбом чувствовала, как он пытается разгадать, откуда ей известна его фамилия.
– Нет, но мы абсолютно точно где-то с вами встречались… – Он мучился, хорошо. – Знаю! Опалиха?
Надя понятия не имела, что за Опалиха. Горнолыжный курорт, вроде Яхромы?
– Как же так… Мы же определённо знакомы…
– С каким вопросом, Дмитрий Александрович? – Наде, кажется, удалось соблюсти баланс между игривостью и прохладой. Ей помогала корпоративная форма: бежевая жилетка была похожа на рыцарскую кирасу.
– Да вот как раз… разводиться пришёл.
“Как раз”, смотри какой деловой…
У любого другого это вышло бы грубо, с места в карьер. А у Мити – то ли благодаря ресницам? – доверчиво. Сразу хотелось его оградить от формального агрессивного мира.
– К сожалению, только по предварительной записи. Видите кьюар-код? Давайте я помогу…
Не было ничего необычного в том, что дежурная из-за стойки вышла к жильцу-заявителю, чтобы помочь сосканировать код (листочек с кодом был вставлен в прозрачный файл, этот пластик отсвечивал) – и бок о бок заполнить анкету. Тем более перед закрытием: очереди перед стойкой не было, никто не ждал.
Когда Надя дежурила, она делала так постоянно. За восемь лет в МФЦ изучила все хитрости-тонкости назубок, ей нравилось выручать, проявлять компетентность. Собственно, в этом и заключалась работа “на входной группе”.
Но в этот раз она ощущала на себе всю одежду, юбку, колготки и туфли на каблуках, и каждое место, где кожа соприкасалась с юбкой и белой жёсткой рубашкой. Митя вёл себя вежливо, старался опускать очи долу, но Надя чувствовала, что он смотрит на её юбку и туфли. Она надеялась, что не слишком краснеет…
Нет, конечно, “с первого взгляда” – неправда. И первый взгляд, и второй, и тридцатый – по крайней мере, с Надиной стороны – случились давным-давно, лет двенадцать назад.
Когда-то они учились в одном и том же техническом институте – на “Юго-Западной”, недалеко – Надя на первом курсе, а он на последнем. В течение года, покуривая на ступеньках (тогда все покуривали), Надя засматривалась на глазастого бородатого (тогда у него была круглая борода, и шевелюра была ещё буйнее и гуще). Назвать это влюблённостью было бы сильным преувеличением, но уже тогда ей казалось, что он в центре кадра, а остальной мир вокруг – не в фокусе.
Знакомы они, строго говоря, не были… Но почему он сказал “я вас знаю”? Просто заигрывал? Или действительно вспомнил? Может быть, всё-таки замечал краем глаза?..
И вот вопрос: от кого из сокурсниц Надя узнала его фамилию?
Не от Ируна ли?..
Фамилия – как одёжка, по ней встречают. Бывают фамилии, как мешковатые куртки; бывают приталенные пальто. Фамилия отчима, которую взяла мама – и которую, соответственно, Надя всю жизнь носила, – казалась ей дешёвенькой обдергайкой, вроде пуховичка или даже потрёпанной телогрейки.
Фамилию бородатого парня, курившего на ступеньках, дети наследовали бы как титул. А если повторить быстро, несколько раз, получалось что-то почти заграничное: “Надя Царевич”, “Надица Ревич”.
При случае хорошо было бы познакомиться… но за год случая не представилось. Митя закончил последний курс и исчез.
А на втором курсе, после прогулки по льду, Надя влюбилась в будущего отца Анечки, на третьем ушла в академ, родила… С Ируном, кстати, произошло то же самое годом раньше. Вот только Ирун в итоге восстановилась – перешла на вечернее, на заочное, и всё же вымучила диплом, – а Надя так и не собралась.
И, конечно, думать забыла про этого Митю Царевича. Ну, может быть, пару раз…
5
После службы Надя переоделась и вышла на улицу, Митя был тут как тут:
– Позвольте я подвезу вас?
Стоянка была, как обычно, забита машинами, Надя ещё не знала, какая Митина, скользнула взглядом по длинно-сизому обтекаемому крылу.
– Куда? – улыбнулась Надя. Она была на пороге работы (в прямом смысле слова), поэтому некоторая авторитетная снисходительность ещё реяла, овевала её, не рассеивалась вконец. Но внутри зрела паника.
Надя – в – форме и Надя – в – обычной – одежде, как у Довлатова Борька трезвый и Борька пьяный, не были даже знакомы между собой. Например, на работе Надя купалась в бюрократическом море, ныряла и кувыркалась в нём, как дельфин, – а в своей собственной жизни терпеть не могла бумажки, они на неё наводили тоску.
– Куда угодно. Домой?
– А я здесь живу. Вон мой подъезд.
Получилась заминка.
Надя хотела было добавить что-то вроде “только поэтому я в МФЦ” или “главное, что повлияло на выбор трудоустройства” (на самом деле, именно так и произошло), но получилось бы, что она стесняется своей работы, оправдывается… и ничего не сказала. Волшебство кончило действовать, словно вместе с рабочей формой она оставила в шкафчике семимильные сапоги. Или горшочек, который варил быстрые остроумные фразы.
– Хотя бы позволите до подъезда вас проводить?
– До подъезда…
И даже это слабое эхо прозвучало не так, как хотелось бы Наде, а холодней, равнодушней: мол, до подъезда куда ни шло, но не дальше.
– И всё же, откуда у вас?..
Ей показалось, что Митя тоже стесняется. Она же не знала, что он просто не даёт себе труд договорить: “…моя фамилия?”
– “Ухти-Тухти”.
Студентами они так называли свой непрестижный технический институт.
– Ах вот оно что!.. – Он вгляделся, пытаясь вспомнить… не вспомнил. – Но вы же не с моего курса?..
– Младше.
Всё, вот и дверь.
Сейчас уйдёт, подумала Надя, и её сердце упало.
– Слушайте! – вскричал Митя, словно его посетило внезапное вдохновение. – Ведь сегодня – тринадцатое августа? Сегодня пик Персеид! Это такой метеоритный поток…
– Я знаю про Персеиды. Ещё Дракониды, Лириды…
– О-го!..
– У нас был молодой физик. В школе. И астрономию вёл. Я до сих пор помню законы Ома. Для полной цепи. Для участка цепи. И все созвездия Северного полушария…
– Так давайте же понаблюдаем! За Персеидами. Только нужно, чтобы в глаза не светило… Я знаю! Здесь Тропарёвский лес в двух минутах. В этом году обещают сто метеоритов в час. Съездим!
– Когда, ночью? – пролепетала Надя и сразу же на себя разозлилась за тупость.
– Естественно. В астрономических сумерках. Лучше после полуночи.
– Мне на работу с утра.
– Ну хотя бы в одиннадцать, пол-одиннадцатого… Пока Луна не зайдёт, всё равно ничего не увидим… Когда у нас нынче заходит Луна? – Он достал телефончик, такой же дешёвенький, как у Нади, потыкал. – Двадцать два десять. Давайте заеду за вами в двадцать два двадцать… две? Тут рукой подать.
– Да я знаю…
Надя как-то внутренне ошалела. С одной стороны, это было безумие. Посмеяться, уйти. Но если уйти сейчас – он же потом не появится. Ты же этого и хотела? – спрашивала себя Надя. Когда ты окликнула его в холле, ты же хотела именно этого? Или чего?
– Договорились? Двадцать два двадцать две?
– Слушайте, ну как-то всё это… В лес с незнакомым мужчиной…
– Во-первых, это одно название – лес. Причём неправильное: Тропарёво вообще в другой стороне. На самом деле, конечно, парк. Какой тут на Ленинском может быть лес? Во-вторых, почему незнакомым? Мы вместе учились. Вам же всё про меня известно: имя, отчество, паспорт… Хотите, оставлю вам паспорт? Уверяю вас: я безопасный и безобидный, как… А я, между прочим, даже ваше имя не знаю…
– Надежда.
– Прекрасно. Это даёт мне надежду. В том смысле, что у меня есть надежда… Тьфу, тьфу! – Он довольно сильно шлёпнул себя по губам. – Простите! В общем, буду надеяться. Двадцать два двадцать две.
Надя собрала Анечку, покормила и отвела к Ируну.
Ирун жила через дом, в соседнем подъезде с Надиными родителями, да и вся Надина жизнь в основном умещалась между двумя станциями метро, “Юго-Западной” и “Проспектом Вернадского”.
Попили на кухне чай (Надя чай, Ирун кофе).
Они всегда выручали друг друга. Дружили почти уже двадцать лет, с тех пор, как Ирун с мамой сюда переехали и Ирун пошла в Надину школу. Всех предыдущих Надиных ухажёров Ирун знала наперечёт. Тем более что перечёт был недолог. Личная жизнь Ируна была намного насыщенней, Надя только диву давалась.
Но в этот раз Надя как-то ушла от уточняющего вопроса, сначала безмолвного, потом заданного напрямик. Ирун удивилась и даже слегка обиделась, но отступила.
Предугадать реакцию было нетрудно. “Старуха, ты охренела?” – сказала бы, при всей своей лихости и отвязности, Ирун. И была бы права: ночью в лес с мужиком, практически незнакомым?..
Ну вот не верилось Наде, что Митя, с его ресницами, с тросточкой, с Персеидами, способен на что-то плохое. Мягкий, интеллигентный, неприспособленный… Телефон не спросил.
И всё же…
Без двадцати одиннадцать она вышла. У подъезда стоял, мигая, крошечный драндулетик. Из него кое-как выбрался Митя, спросил, нет ли у Нади складного стула или раскладушки: смотреть-то надо будет на небо, вверх, и трудно будет стоять целый час или два с запрокинутой головой. А на голой земле, на траве – долго не просидишь.
– Хотя, в принципе, пенки достаточно…
Надя ещё больше насторожилась, услышав про раскладушку, ещё сильнее засомневалась в своём решении. Открыв перед Надей переднюю пассажирскую дверь, Митя нагнулся, подёргал и отодвинул сиденье, чтобы Наде было чуть попросторней.
Поехали. Те дома, в которых жили Надя, родители Нади, Ирун, стояли немного внизу, в овраге – и даже этот сравнительно плавный подъём из двора на улицу Удальцова машинка преодолела с натугой, вздрагивая и гудя. И у Нади внутри точно так же нехорошо вздрагивало и гудело.
Поездка действительно заняла не больше пяти минут. Митя пересёк улицу Лобачевского и свернул на заправку. Остановился – не у самих этих баков с бензином, а сбоку. Вышли.
Напротив, через дорогу, и дальше, за перекрёстком, светились дома и торговый центр “Рио”. Там всё было хорошо.
А с этой стороны, впереди, справа, внизу – темнел лес.
Всю жизнь прожив в этих краях, Надя почему-то всегда ходила и ездила мимо этого лесопарка, внутри никогда не была. А, собственно, что ей было там делать? С коляской она гуляла вокруг Удальцовских прудов, а если надоедало – то за метро, в парке 50-летия Октября…
Заправка выглядела как сторожевой пост на границе. А заправщик в пожёванном комбинезоне – как последний живой человек, последний свидетель.
Митя выволок из багажника объёмистый, но очень лёгкий рулон, перевязанный посередине бечёвкой, ту самую “пенку”. И так, и эдак попробовал перехватить; под мышку рулон не помещался, Митя его подцепил за бечёвку. Надя подумала, что хорошо, рулон ограничивает движения, этому Мите будет труднее… труднее что? Наброситься на неё? Догнать, если она побежит? Но рулон же можно отбросить…
Кстати, где его тросточка?! Три часа назад была тросточка.
– А ваша тросточка?.. – спросила Надя, дрожа. (“Почему у тебя такие большие зубы?”)
– Обойдусь.
Значит, тросточка была только для виду.
Митя двинулся вдоль проспекта, Надя – следом за ним, на заклание.
Заправщик проводил их взглядом. Наде хотелось броситься к этому неприветливому заправщику и… что?
Или выбежать на проезжую часть, чтобы остановилась машина… и тоже – что?
– Где тут вход-то?.. – бормотал Митя.
Их отделял от леса овражек.
Наконец обнаружилось что-то вроде тропинки вниз, переброшенные через грязь доски, и впереди – кусты и деревья, а за первым рядом стволов – темнота.
Направо, налево вдоль края леса светлели какие-то колеи, но Митя двинулся в самую страшную глубь.
В городской обстановке, в квартире – Наде в голову не приходило зажигать лишний свет на кухне или в коридоре. Да и на улице вечером она себя чувствовала спокойно. А здесь было нечто совсем другое. Она боялась не Мити, а леса.
Сзади светились окна, фонари, фары, и там, где был свет, – была жизнь. Тропинка вела туда, где света не было, – там жизнь кончалась. Надю обуял древний, животный, нечленораздельный ужас.
Город был совсем рядом, но здесь пахло совсем иначе: мокрыми листьями, горькой корой, мокрой лесной землёй, словно свежей могилой.
Под подошвами чавкнуло, Митя зажёг лампочку в телефоне. Стало лучше… и хуже: ближние листья бросали тени на дальние, и те казались ещё темнее, мрачнее, чудилось, что кто-то движется совсем рядом, что-то капает и шуршит – и вот-вот набросится из чёрной чащи…
Надя догнала Митю, вцепилась в его рукав – не в руку, а в ткань. Митя остановился и сказал что-то, чего Надя не поняла:
– Семы, Звес, Най, Акась, Ся, Пей, А, А, Нанам…
Через секунду слоги кое-как соединились в слова:
– Всем известная Кассиопея. Она нам пригодится. Надо смотреть левей и чуть ниже…
Он потушил телефонный фонарик и поднял руку, показывая в просвет между деревьями. Небо было светлее, чем эти чёрные кроны. До Нади не доходило, что он имеет в виду, зачем туда надо смотреть.
– Оттуда как раз и должны лететь Персеиды…
Ах да. Персеиды… Она сюда забралась Персеидами любоваться. Дура!.. Вся грудь, голова, руки, ноги, живот – всё было до отказа заполнено ужасом перед тьмой, обступавшей со всех сторон.
– Если вам интересна была астрономия, вы знаете, что большинство названий – арабские… Золотой век исламской науки… – До Надиного сознания докатывались обрывки. – Полтысячи лет, с восьмого по тринадцатый век… Багдадский Дом мудрости… Вон, например, справа наверху – звезда Каф. Знаете, как переводится “Каф”?.. Ладонь…
Митя положил свёрток на землю и, повернувшись к Наде лицом, нащупал её ладонь.
– Вам холодно? У вас руки совсем ледяные.
Надя не могла выдавить из себя ни звука. Как будто в мозгу замкнуло и наступила кромешная темнота. Пробки перегорели. Всё перегорело дотла. Догола. Она была не способна уразуметь, чего ждёт от него: нападения? Или защиты? От страха хотелось плакать, но даже заплакать она сейчас не могла.
– А справа внизу – Шеда́р. “Шедар” значит “грудь”.
Надя ждала, что номер с ладонью будет продолжен – но нет, до груди не дотронулся… Но от ожидания, что дотронется, вдруг внутри у неё что-то переключилось. И так же судорожно, как при входе в лес она схватила его за рукав, Надя крепко прижалась к нему всем телом.
Конечно, он её поцеловал. У Нади внутри всё было стиснуто, глаза крепко зажмурены. Какие-то губы, зубы, язык, снова губы.
– Ты чего дрожишь? – спросил Митя вполголоса, по-человечески. – Холодно?
– Страшно… – проблеяла Надя.
– Не будем на звёзды смотреть? – спросил Митя.
– Нет… – Надю трясло и немного тошнило, она почти плакала и по-прежнему не понимала, что чувствует.
– Поедем ко мне? – сказал Митя, как показалось Наде, слегка дрогнувшим голосом.
И Надя, не соображая по-прежнему ни бельмеса, брякнула:
– Нет, ко мне.
Вот так, собственно, всё у них и началось.
6
– А сам-то ты испугался? Тогда, в лесу?
Надя не уследила, в какой момент растворился забор, мимо которого они с Митей брели по мшистой тропинке. Сейчас они вышли к лесному пруду с пятнами ряски, похожими на скопления звёзд. Начинало смеркаться: поблизости было светло, но на той стороне пруда глубь леса словно затягивалась тусклой дымкой, густела и цепенела.
